|
Новая книга Рубиной «Белая голубка Кордовы» – о художниках и их художественных подделках.
О свежем романе и о многом другом писатель рассказала в эксклюзивном интервью «России».
– Дина Ильинична, начнем с главного – с вашей новой книги. Итак, откуда взялась идея?
– Знаете, этот сложнейший для меня роман возник из желания передохнуть и расслабиться. Как моя бабушка говорила – «прокатиться на дурнычку». Моя предыдущая книга «Почерк Леонардо» тоже стоила огромного труда. Цирк, зеркала, фокусы, физика-оптика, мотоциклы, город Киев, практически незнакомый… – все неизвестные сферы, в которые необходимо было вбуравливаться и бурить до настоящей глубины, пока не забьет фонтан. И так это меня измучило, что я подумала: а теперь надо написать что-то совсем свое, взять тему, реалии которой известны мне с детства, материал, в котором я свободно и с удовольствием плаваю. Написать, скажем, о… художнике. У меня ведь художники всю жизнь перед глазами.
Ну и там, в небесном департаменте литературы, по которому я прохожу, какой-то въедливый начальник, прищурившись, сказал: «Ах, она хочет отдохнуть? А разве она не знает, что труд литератора – это всегда тяжкая каторга? Ну-ка устройте этой даме настоящий «отдых»!». И вломили мне на полную катушку.
Скажу только, что по одной лишь реставрационной тематике мне пришлось осилить не одну книгу; я год переписывалась с реставратором Сашей Николашкиной, дабы прояснить для себя (и для читателя) все этапы возрождения картины. А тема аукционов, а тема подделок! А реалии Ватикана!.. Да еще черт меня поволок в Испанию, в которой только раз я была туристкой. А это вам не Киев, мало мне не показалось: история, местность, люди, реалии… Все должно быть достоверно, чтобы читатель протянул руку и пощупал, иначе грош цена твоим писаниям.
Да еще мой герой, Захар Кордовин, оказался такой сильной и безжалостной к своему автору личностью, что мне поневоле пришлось очень к нему «прислушиваться», а честнее сказать, покорно болтаться за ним по всему свету в заданном им самим темпе и только внутренне ахать: во дает!
– Вы прямо, как Пушкин: «Моя-то Татьяна! Взяла и замуж вышла!».
– Да, он совершенно не желал подчиняться. Думала, напишу об авантюристе, жулике, прохвосте… А получился чуть не Робин Гуд: властный, умный, мужественный разбойник.
– Папа – художник, муж – художник… Много ли вы вытащили из реальной жизни в «Белую голубку…»?
– О, конечно. От моего отца герою достались аккуратность, дотошность исполнения замысла и тяга к одинокой работе да и вообще – к отдельности. У меня отец – художник академического плана. Так сложилось, что ни отец, ни муж не представляют собой общепринятый тип «богемного художника». Оба они пунктуальны в жизни и работе, точны, верны и фантастически работоспособны. По поводу же особого склада художнической натуры я вам одно могу сказать – как жертва, как дочь и как жена: художник вне зависимости от профессии (живопись, музыка, литература и прочее) выживет и победит только в одном случае – в случае своего тотального и даже преступного эгоизма. Потому что в жизни художника случаются целые периоды, когда он не то что семье – себе самому не принадлежит. Одной лишь работе. У меня папа и сейчас, заканчивая телефонный разговор, любит благословить меня не каким-нибудь кротким родительским «целую», а своей любимой поговорочкой: «Р-р-работай, негр!».
– Тема подделок в живописи всегда была актуальна, а сейчас актуальна, как никогда. Каково было вникать в эту науку, точную, как математика?
– «Наука» эта совсем не точна и вовсе не математика. Иначе история искусств не изобиловала бы множеством ошибок экспертов, причем экспертов высокого уровня. Вспомните хотя бы ошибку доктора Бредиуса в «Деле Вермеера Дельфтского». В том-то и дело, что гений неподвластен законам профессии. Гений подделок – тоже. Вот мой герой Захар Кордовин – выдающийся мастер подделок.
И возникает довольно острый вопрос: если экспертиза не в состоянии отличить картину художника от (оставим унизительное слово «подделка») идентичного шедевра, то как же быть с пресловутой индивидуальностью великого художника, пред которой склоняют головы специалисты, набивают цены аукционы, раскошеливаются богачи? Что есть шедевр? Что есть подлинность? И если специалист не в состоянии отделить одно от другого, нужны ли вообще критерии подлинности? И в чем они?
– «Он всегда с удовольствием следовал предложенными судьбой тропинками». Вы фаталистка, Дина Ильинична? Философский вопрос: если все предопределено, то какой смысл молиться?
– Вот это я понимаю, запросики! Вы знаете, что назвали сейчас один из фундаментальных, спорных и в принципе нерешаемых вопросов иудейской и христианской религий? Так все-таки: «Все предопределено или выбор есть»? – этот вопрос задавали на протяжении столетий величайшие умы человечества. Тысячи страниц комментариев и толкований – ведь от ответа на этот вопрос все зависит: «Тварь я дрожащая или право имею?».
Я этот основополагающий вопрос бытия человеческой личности понимаю так: понятия времени и места человек определяет в границах своей жизни. Чего нельзя сказать о Боге. У того нет понятия времени, места. Но есть понятия закона и милосердия. Так вот, считается, что горячим обращением к Небу (читай: устремлением ввысь, духовными усилиями) ты, человек, можешь усилить действие стихии милосердия, даже если стихия закона сурова и незыблема.
Переходя на обыденный язык нашего земного существования: вам когда-нибудь приходилось иметь дело с настоящим, исконным гадателем, гадателем на картах – по рождению, по призванию? Мне приходилось. Такие люди, как правило, предупреждают, что их предсказание имеет силу в пределах какого-то времени. А дальше контуры событий могут меняться. Что это значит? То, что Судьба – то, что мы называем судьбой, – не есть начертанный приговор, не есть свинцовая колодка; очень многое зависит от личности, характера и сердца человека. Я уверена, что линию судьбы можно, как тропинку, протоптать в нужном тебе направлении, если внимательно всматриваться в придорожные знаки и памятные колышки. Внимательно, благодарно и чутко вслушиваясь и всматриваясь в жизнь.
– «Писателем в Израиле я стала совсем другим», – пишете вы в своей автобиографии. Конечно, изменение среды и вообще жизни меняет писателя, как и любого человека. А вот обогащает ли?
– Эмиграция, изменение среды совсем не обязательно «обогащает». Бывают случаи, когда это убивает писателя. Тут уже все зависит от типа личности. Ведь каждый сражается со своей жизнью в одиночку и собственными способами. Россию, само собой, забыть мне не удастся, да и с чего бы мне ее забывать – ведь это значительная часть моей жизни. Идеализировать что-либо мое скрупулезное критическое сознание Девы не в состоянии. Я тотально критична не только по отношению к себе, но и ко всему на свете, должность такая. Но и хорошее помнится – такие бывают ослепительные вспышки, так сердце сжимается… А как же: наша единственная жизнь – это ведь самое дорогое, что у нас есть, со всеми ее радостями и болями.
– Россия сегодняшняя как видится издалека? Что в нашей общественной и политической жизни вас возмущает, что радует?
– Знаете, обычно я избегаю отвечать оценочно на подобные вопросы. Просто потому, что права не имею судить: я ведь в России бываю налетом-наскоком, как правило, раз в году, на книжной ярмарке. Вот разве что даже издалека торопеешь от того, как часто в России убивают журналистов и правозащитников. Это еще со времен Древней Греции плохой знак.
– В Израиле кризис есть?
– Разумеется, и Израиль тоже увяз в кризисе. Мы ведь живем в общемировой экономической системе координат. И увольнения, и прочие неприятности. Меньше, чем в России, – у нас вообще банковская система оказалась более жесткой, более стабильной – но так или иначе каждый человек задет.
– В вашем романе очень много Испании. Вы ее любите? Испанский менталитет очень необычный, яркий. Это совсем другие люди, чем, к примеру, русские – столько внутренней свободы…
– Испанцы – другие люди? А итальянцы на кого похожи? А немцы? Само собой, испанский национальный характер обладает ярко выраженными чертами, поскольку он именно что сплав многих национальных характеров. Там и противоречия ярки. Я как раз в романе об этом немного пишу – о горючей смеси испанского национального типа. Вообще вывели бы поскорее такой тестер, определяющий всю твою этническую составляющую. Вот было бы полезно: уколешь пальчик какого-нибудь ярого «нацбола» и предъявишь ему прапрадеда еврея-кантониста, да армянскую прабабушку, да татарского предка. Может, тогда у них мозги на место встанут?
А в самой Испании я и была-то всего два раза и, честно говоря, несмотря на то, что эта страна моих предков, больше люблю Италию. Испанцы на мой вкус резковаты – я говорю об атмосфере, о воздухе страны. Но для героя моего нового романа Испания как раз привычная среда, хотя о своих испанских корнях он узнает в последней главе романа.
– Дина Ильинична, когда вы пишете очередную вещь, задумываетесь о том, кто ваш читатель?
– Мне на сайт приходят письма от людей самого разного возраста, социального положения и национальностей. И во время выступлений подходят иногда даже подростки. Когда меня спрашивают о «моем» читателе, у меня перед глазами возникают образы буквально трех-четырех близких людей, мнение которых мне до зарезу необходимо. Над всеми остальными мое воображение невольно. Каждый читатель наособицу, каждый человек – бездна мнений, чувств, противоречий и предпочтений. Самый лучший читатель, говорил Набоков, – это эгоист, который наслаждается своими находками, укрывшись от соседей. Ведь чем больше людей читают книгу, тем меньше она понятна.
– Вспомните, пожалуйста, самый запомнившийся, самый ценный, приятный эпизод с читателями или похвалу от них.
– Приятных эпизодов, неожиданных встреч с читателями у меня много – меня довольно часто узнают, я ведь мелькаю в разных телепередачах. А вот самый страшный случай встречи с поклонником творчества помню: когда я рожала в муках дочку, один из практикантов все время стоял над душой и все говорил о любви к моим книгам. Согласитесь, как-то неудобно орать от боли при таких дивидендах. Ну и наконец я взмолилась: «Уйдите, милый, уйдите. На фиг, куда-нибудь! Дайте родить спокойно!!!». |
